Чехов А. П. Вишневый сад

История создания

Последняя пьеса Антона Павловича Чехова (1860 — 1904) стала самым знаменитым произведени­ем мировой драматургии XX века. Проникнуть в ее смысл пытались и пытаются, актеры, режис­серы, читатели, зрители многих стран.

Известно, что А. П. Чехов обдумывал пьесу с 1896 по 1903 год. Писалась она с марта по октябрь 1903 года. Но трудно точно сказать, когда именно в сознании А. П. Чехова возник замы­сел пьесы «Вишневый сад». Может быть, точкой отсчета можно считать печальную историю про­дажи дома Чеховых в Таганроге, пережитую писателем в юности, когда близкий друг семьи, обе­щая помощь, обманул семью и сам купил дом за бесценок. Дом этот строился для большой семьи отцом Чехова, сыном простолюдина, «выбившимся в люди», и был, в своем роде, их «родовым
гнездом». Продажа «имения» — одна из самых ранних бед, пережитых мальчиком Чеховым. Эта тема не раз отзовется в его произведениях — рассказах «Чужая беда», «Соседи», «Черный монах», «У знакомых» и, конечно же, в прощальной пьесе «Вишневый сад».

В марте 1901 года А. П. Чехов пишет в письме Ольге Леонардовне Книппер: «Следующая пьеса, какую я напишу, будет непременно смешная, очень смешная, по крайней мере по замыслу». Трудно в этих словах узнать будущий «Вишневый сад», но тем не менее речь идет именно о нем. Уже ра­ботая над пьесой, в сентябре 1903 года, А. П. Чехов пишет Ольге Леонардовне: «Вышла у меня не драма, а комедия, местами даже фарс». Он так и обозначил жанр своего произведения — комедия.
А. П. Чехов пишет о будущей пьесе: «Она чуть-чуть забрезжила в мозгу, как самый ранний рассвет...» Именно с рассвета, чуть-чуть брезжущего, нежного чувства, атмосферы весны и начи­нается пьеса. К. С. Станиславский вспоминает: «В воображении Чехова стало рисоваться окно старого помещичьего дома, через которое лезли в комнату ветки деревьев. Потом они зацвели снежно-белым цветом». Сад является одним из толчков к замыслу пьесы, ее ключевым симво­лом — с его образа и начинается написание произведения.

5 февраля 1903 года А. П. Чехов пишет: «В голове она у меня уже готова. Называется «Вишневый сад», четыре акта, в первом акте в окна видны цветущие вишни, сплошной белый сад. И дамы в белых платьях». Белый цвет, возникший на ранней стадии замысла еще только брезжущим рассветом, затем станет символичным в пьесе: на Раневской — белое платье, пишет Чехов в письме О. Л. Книппер, поясняя ей, как следует играть эту героиню. Лопахин гордится и немного смущен тем, что он ходит в «белой жилетке», в отличие от его предков-мужиков. На Шарлотте — тоже белое платье. В белом жилете появляется и Фирс в самом конце пьесы — в заколоченном доме, обре­ченный на умирание вместе с ним. Одетой в белое платье чудится Раневской и покойница-мать, гуля­ющая по саду. И самое главное — сад весной весь в белом. Как невеста. Или как покойник, в саване.

Работа над «Вишневым садом» шла быстро. Уже к концу 1903 года пьеса была закончена, и сразу начались репетиции ее в Московском Художественном театре. А. П. Чехов, будучи уже тяжело больным, приезжал из Ялты в Москву и принимал в постановке самое деятельное учас­тие, давал рекомендации первым актерам-исполнителям героев пьесы. Надо сказать, А. П. Чехов и постановщики первого спектакля по этой пьесе, К. С. Станиславский и В. И. Немирович-Дан­ченко, существенно расходились в трактовке пьесы, особенно в понимании ее жанра. Чехов про­должал настаивать, что его пьеса — комедия, тогда как постановщики видели в ней и ставили ее как лирическую драму. С тех пор, с самой первой постановки этой пьесы в 1904 году, проблема жанра то и дело всплывает в связи с новыми трактовками этой загадочной чеховской пьесы.

В более позднее время театральные интерпретации «Вишневого сада» Чехова отличались раз­нообразием. Эту пьесу ставили в 70-х годах А. Эфрос, Г. Волчек. В 80—90-е годы интерес к этому произведению А. П. Чехова еще более усиливается: появляются оригинальные трактовки Э. Някрошюса, И. Райхельгауза, М. Розовского, К. Гинкаса и др. Видимо, это связано с тем, что в со­знании современников чеховская пьеса предстает как метафора смены исторических эпох, где бы и на какой социальной почве эта смена ни происходила.

Особенности жанра. Композиция

О жанре « Вишневого сада » — одной из самых сложных пьес в мировой драматургии — существуют самые разные мнения. Споры начались еще с самой первой постановки «Вишневого сада» К. С. Ста­ниславским и В. И. Немировичем-Данченко. Художественный театр поставил ее как тяжелую драму русской жизни: «Это не комедия, это трагедия... Я плакал, как женщина...» (К. С. Станиславский).

А. П. Чехов определил жанр так: комедия. В словаре литературоведческих терминов значится: «Комедия (от греч. komos — веселая толпа и oide — песнь) — один из основных видов драмы, изобра­жающий такие жизненные положения и характеры, которые вызывают смех. Комедия как особая форма комического в литературе наиболее точно улавливает и передает его важнейшие оттенки — юмор, иронию, сарказм, сатиру. Отсюда многокрасочность и разнообразие комедийных жанров: от развлекательных (фарс, интермедия, водевиль) до «серьезных», содержащих в себе глубокую идейную задачу. Различают комедию «положений» и комедию «характеров». В первой источником смешного являются всякого рода нелепые стечения обстоятельств. Комедия «характеров» сосредо­точивает внимание на различных недостатках людей, искажающих их человеческую сущность».

Можно ли рассматривать «Вишневый сад» как комедию «положений» или «характеров»? Обстоятельства, в которых оказываются герои пьесы А. П. Чехова, нелепы (родной дом погибает, а хозяева пьют кофе и раздают золотые направо и налево, при этом отвергая возможный разум­ный выход из ситуации). Герои говорят о прекрасном будущем, о новом, невообразимой красоты саде, будучи совершенно равнодушными к уже существующему саду в настоящем. Но эти неле­пости происходят не по вине героев — так складываются их жизни, к такому итогу привела ло­гика развития их характеров и жизненных обстоятельств. В этом видны закономерности, отнюдь не вызывающие смех. И характеры героев вовсе не смешны — они драматичны и неоднозначны. Никому из героев А. П. Чехов не дает прямолинейной характеристики.

Совершает всякие нелепости Епиходов: то кий сломает, то гитару мандолиной назовет, то в его стакане окажется таракан. Смешна идея «родителя» Симеонова-Пищика вести свою родословную от лошади, которую Калигула привел в римский сенат. Смешны попытки Яши быть утонченным «французом», попахивая при этом курицей или селедкой. Забавны его моралистические речи: «По-моему так: ежели девушка кого любит, то она, значит, безнравственная...» Забавно выглядит эпизод в конце второго действия, когда Петя произносит речи, предназначенные для митинга, единственной своей слушательнице — Ане, а их прерывает Варя, следящая, чтобы между ними не случилось люб­ви. Но это все эпизоды «периферийные». В «магистральном» течении пьесы ничего смешного нет.

Определение пьесы как комедии связано с особым чеховским пониманием природы этого жан­ра. Т. Л. Щепкина-Куперник вспоминает, как А. П. Чехов рассказывал ей о такой идее: «— Вот надо бы написать такой водевиль: пережидают двое дождь в пустой риге, шутят, смеются, сушат зонты, в любви объясняются — потом дождь проходит, солнце — и вдруг он умирает от разрыва сердца! — Бог с вами, Антон Павлович! — изумилась я. — Какой же это будет водевиль? — А зато жизненно. Разве так не бывает? Вот шутим, смеемся — и вдруг — хлоп! Конец!» Этому разговору почти сто лет, и все эти годы театры многих стран ищут «меру грустного и смешного» в чеховских пьесах. Ясно одно: однозначному жанровому прочтению — только печальному или только коми­ческому — эти произведения не поддаются.

Интересно в этой связи и такое суждение А. П. Чехова: «Никаких сюжетов не нужно. В жизни нет сюжетов, в ней все перемешано — глубокое с мелким, великое с ничтожным, трагическое с смешным». Видимо, для А. П. Чехова нет деления жанров на высокие и низкие, серьезные и смешные, поскольку такого деления не происходит и в самой жизни. А раз этого нет в жизни, значит, не должно быть и в искусстве. Исследователь творчества А. П. Чехова 3. С. Паперный пишет: «Можно сказать, жанр чеховских пьес (и «Чайки», и «Дяди Вани», и «Вишневого сада») родился на границе понятий «комедия» и «драма», как бы на самом лезвии, и не соскакивает окончательно ни в одну, ни в другую сторону».

Известно пушкинское высказывание о высокой комедии, которая, по его словам, близко под­ходит к трагедии. В наши дни существует жанровый термин «трагикомедия». В трагикомедии драматург отражает одни и те же явления действительности одновременно и в комическом, и в трагическом освещении. При этом трагическое и комическое не просто соединены. Эти эле­менты, взаимодействуя, усиливают друг друга, образуя в конечном счете органическое нерастор­жимое единство. Трагикомедией является, по-видимому, и «Вишневый сад».

«Мы ушли от привычного лирического быта, — писал один из самых ярких режиссеров-постановщиков пьесы «Вишневый сад» в 1970-е годы Анатолий Эфрос, — и открыли дорогу странному трагизму, который в этой пьесе заложен. Чистый, какой-то даже наивный трагизм. Детская разноголосица в минуту грозящей опасности». Этот «наивный трагизм» особенно ви­ден на примере третьего действия: бал в доме устраивается именно в тот день, когда на тор­гах решается судьба вишневого сада; Варя танцует, плача; Раневская и Петя говорят о том, что значит быть «выше» или «ниже» любви, осыпая друг друга упреками и одновременно жалея, а затем Петя, рассерженно удалившийся после этого разговора, падает с лестницы. Это — проявление того самого принципа, по которому Чехов собирался писать водевиль, заканчива­ющийся смертью. Так возникает жанровое образование, позволяющее одновременно передать и жалость по отношению к персонажам пьесы, и гнев, и сочувствие к ним, и их осуждение — все то, что вытекало из идейно-художественного замысла автора.

Особенностью пьес А. П. Чехова является их кажущаяся «бесконфликтность». В пьесе «Вишне­вый сад» нет резкого противостояния характеров, ослаблены элементы занимательности фабулы, пьеса строится не на остросюжетном драматическом действии, а на углубленном психологическом анализе характеров.

Чехов пытается перенести в пьесы основные принципы «объективной» прозы. Отсюда — новая организация художественного материала, новое представление о принципах построения действия.

В «Вишневом саде» в жизни персонажей нет явных катастроф — если не считать аукциона, о котором они знают заранее. Действие пьесы протекает шесть месяцев. Чем заняты герои? Ранев­ская, Гаев, Аня, Петя Трофимов? Только разговорами. Трудятся лишь Лопахин и Варя — да и то где-то за сценой. Ничего не происходит. Герои плывут по течению. Нет событий, а жизнь разбита. Почему? Кто виноват? Вроде бы никто, и вместе с тем — все.

Чеховские пьесы строятся как многоплановое развертывание многих мотивов и лейтмотивов. Каждый эпизод окрашен единым настроением, и пьеса развивается не от события к событию, а от настроения к настроению. Реплики и эпизоды связаны ассоциативно, по законам поэтичес­ким или музыкальным. Поэтому пьесы А. П. Чехова нередко называют драмами настроения или лирическими драмами. Пожалуй, главное в чеховском театре — это свобода от жанровых услов­ностей (при тонком понимании законов сцены). Как А. С. Пушкин создал в «Евгении Онегине» «роман жизни», так А. П. Чехов создавал свои «драмы жизни», сочетая в них высокое и низкое, прозу и поэзию, быт и бытие, историю и вечность. Многое из того, что у А. П. Чехова было лишь намечено, открыло дорогу целым направлениям театрального искусства XX века — таким как эпический театр Б. Брехта, драматургия абсурда, театр Т. Уильямса.

Темы, мотивы, символы

Можно определить несколько основных тем пьесы А. П. Чехова «Вишневый сад». Главная тема — гибель «дворянских» гнезд, разрушение старого уклада жизни; смена дворянского мира с его обветшавшими ценностями миром предпринимателей; нарастание революционных идей о глобальном переустройстве жизни («Мы насадим новый сад, лучше этого!»), воплощение которых у писателя вызывают большое сомнение. Это, безусловно, та самая «злоба дня» начала XX века, которая вызвала к жизни сам замысел пьесы. Но классическое произведение всегда многослойно, и смысл его оказывается порой глубже и шире замысла. Зрителям и читателям сегодняшнего дня в этом произведении видятся и другие темы, не менее важные и для автора в пору написания: конфликт поколений, трагедия непонимания людей друг другом; отсутствие в жизни гармония и любви; бесприютность и отсутствие корней, привязывающих человека к дому, к родине, к па­мяти предков.

Но, может быть, самой актуальной темой этой прощальной пьесы А. П. Чехова является тема гибели красоты в жизни людей, исчезновение из их жизни «животворящих святынь», связую­щих поколения, уничтожение культуры, символично изображенной в образе вишневого сада. В. Мейерхольд замечал: «Это веселье, в котором слышны звуки смерти».

А. П. Чехов перечеркивает шаблонные сюжетные ситуации, стандартные решения хода событий, разрушает привычные стереотипы создания драматических коллизий: «Во всей пьесе ни одного выстрела» (в письме к О. Л. Книппер). Зачем же в руках у Шарлотты появляется ружье? Ружье, которое обязательно должно выстрелить, можно считать обычным и примелькавшимся приемом. А. П. Чехов применяет этот прием как бы «наоборот». Ружье не стреляет. Между тем, убийство в пьесе есть. Убит вишневый сад. Убита красота. Все это происходит без выстрелов, но от этого впечатление становится еще более сильным.

Действие «Вишневого сада» психологически насыщено, его напряженность поддерживается «случайными» репликами, приобретающими символическую окрашенность. Пример диалога ге­роев, которые у Чехова никогда не слышат друг друга, пребывая каждый «на своей волне», в своем собственном внутреннем монологе:

«Лопахин. Надо окончательно решить, — время не ждет... Согласны вы отдать землю под дачи или нет? Ответьте одно слово: да или нет? Только одно слово!

Любовь Андреевна. Кто это здесь курит отвратительные сигары...

Гаев. Вот железную дорогу построили, и стало удобно. Съездили в город и позавтракали... жел­того в середину! Мне бы сначала пойти в дом, сыграть одну партию...

Лопахин. Только одно слово! Дайте же мне ответ!

Гаев (зевая). Кого?

Любовь Андреевна (глядит в свое портмоне). Вчера было много денег, а сегодня совсем мало...»

Очень важны внесловесные средства (паузы, жесты персонажей, «посторонние» звуки, мелочи обстановки), создающие психологический подтекст. Вот перечень «посторонних» звуков в «Виш­невом саде»: скрип сапог «недотепы» Епиходова, игра на свирели пастуха, звуки «нашего знаме­нитого еврейского оркестра: четыре скрипки, флейта, контрабас», звуки игры на бильярде и т. д.

Во втором действии во время диалога героев, который похож на параллельные монологи — настолько они не способны слышать друг друга, — вдруг раздается «отдаленный звук, точно с неба, звук лопнувшей струны, замирающий и печальный». Замечательна реакция героев и направление их взгляда: Лопахин — взгляд вниз, реалистичный, конкретный: «Где-нибудь да­леко в шахтах сорвалась бадья. Но где-нибудь очень далеко». Гаев — взгляд вверх, неопреде­ленный, абстрактный: «А может быть, птица какая-нибудь... вроде цапли». Трофимов — взгляд в ночь, безразличный, но навевающий тревогу: «Или филин». Раневская — взгляд в себя, не­рвный: (вздрагивает) «Неприятно почему-то». Фирс — взгляд в прошлое, которое на самом деле для героев — будущее: «Перед несчастьем то же было: и сова кричала, и самовар гудел беспе­речь... перед волей...» Это не просто обмен мнениями по поводу непонятного звука: это их разно­направленный диалог-монолог, это их реакция на звук жизни, «лопнувшей» под ударом Судьбы.

У каждого героя пьесы есть какая-то, с первого взгляда, незначительная мелочь, деталь, привыч­ка, жест, которые сопровождают его на протяжении всего действия. Для Лопахина эта деталь — различные цифры, будь то упоминание десятин земли, процентов, верст, прошедших лет, а также часы, на которые он часто смотрит: не случайно его первый вопрос — «Который час?». Лопа­хин — человек дела, его мир — мир цифр и точных расчетов, приблизительности в этом мире не может быть. Раневская все время что-то роняет из карманов: телеграммы от французского любовника, кошелек, из которого высыпаются монеты. Ее жизнь как бы рассыпается, теряется в ней что-то главное — вот и детали об этом говорят. У Вари на поясе звенят ключи, которые она в по­следнем действии демонстративно бросит Лопахину. Она пытается вести хозяйство в разоренном доме, как-то удержать его от конечного разрушения, но двери перед Судьбой не запрешь, ключи не помогут, все оказывается напрасно. Бильярд для Гаева — способ уйти в игру от страшной неуютной жизни, как-то спрятаться, немножко впасть в детство. Потому и бормочет он: «Желтого в середину». Потому и ходит за ним старый Фирс, как за ребенком: то пальтишко принесет, то выбранит «недотепой». Даже такой, казалось бы, второстепенный персонаж, как лакей Яша, наделен своей особой «деталью»: от него все время чем-то пахнет — то «отвратительными сигара­ми», то курицей, то селедкой, то выпитым втайне хозяйским шампанским.

Особенную роль в пьесе играют «внесценические» персонажи, которых упоминают герои, ко­торые также как-то участвуют в общей нелепости жизни. Это дочь Пищика Дашенька, читатель­ница Ницше; какой-то Евстигней, интригующий на кухне против Вари; любовник Раневской, оставшийся в Париже и забрасывающий ее телеграммами; мать Яши, которой никак не удает­ся встретиться со своим сокровищем-сыном; купец Дериганов, с которым Лопахин сражается за право владения имением, и др.

Есть в пьесе несколько устойчивых мотивов. Самый отчетливый — это мотив «повреждения, урона». Например, все происходящее с Епиходовым, имеет один общий признак — нелепого по­вреждения. Уронил букет, сломал кий, смял чемоданную картонку, повредил себе голос. Но и этого мало: Епиходов как будто отбрасывает большую тень на другие персонажи. К «двадцати двум не­счастьям» Епиходова прибавляются другие. Лопахин дважды опоздал на поезд; Аня растеряла все шпильки; Дуняша, которую обнял Яша, блюдечко разбила; Любовь Андреевна уронила портмоне, рассыпала золотые; Петя Трофимов с лестницы упал. Ряд предметов, в которых воплощено в ко­медии значение «утраты», «неудачи» и «повреждения», может быть продолжен: пустые стаканчи­ки (шампанское «вылакал» лакей Яша), разбитый градусник, оброненный букет цветов, потерян­ные калоши... «Утрата» и «бессмысленное существование в негодном к употреблению виде» могут и персонифицироваться (смерть «внесценических» няни и Афанасия, старение Фирса и Пети Тро­фимова, которого одна баба в вагоне назвала «облезлый барин») и «опространствоваться»: вишне­вый сад рубят, дом и усадьба Гаевых обречены на слом.

Еще один мотив — смерти, кладбища, гробов. Дух смерти, угасания веет над произведением. Пояс­няя декорации ко второму акту, А. П. Чехов писал К. С. Станиславскому: «Кладбища нет, оно было очень давно. Две-три плиты, лежащие беспорядочно, — вот и все, что осталось». Раневская удоминает умершего мужа, погибшего сына, в цветущем саду ей чудится покойница-мать. Лопахин говорит о том, как были бы поражены его успехами дед и отец, если бы восстали из гробов. Трофимов патети­чески произносит речь о крепостных, замученных в этой усадьбе и глядящих на нас с каждой вишенки. «Могила» и «кладбище» служат символом суетности человеческой жизни и бренности всего земного.

Символичен в этом произведении и белый цвет. «Белый цвет... Беспечность. Легкие белые платья. Озноб. Цвет цветущей вишни — символ жизни, и цвет белых платьев, как саванов, — символ смерти. Круг замыкается», — так говорит о белом цвете в пьесе актриса Алла Демидова, исполнительница роли Раневской в постановке А. Эфроса. Белый цвет не только «могильный», но и «воздушный», не только призрачный, но и прозрачный, «светлый». Он создает ауру возможной гармонии жизни, которая мечталась, но не осуществилась. И наконец, самый важный герой-символ этого произве­дения — Вишневый сад. Конечно, это не просто место действия. Это центр произведения, главный герой. Его любят, о нем сожалеют, о нем мечтают, им хотят овладеть, от него отрекаются, его пре­дают и убивают. Вишневый сад одушевлен. Его душа безвинна, прекрасна, щедра, полна любви. Автор как бы оценивает каждого человека в этой пьесе по отношению к саду. Одни его любили и предали — Раневская и Гаев. Другие мечтали о нем, в конце концов овладели и, «усовершенствуя», убили — Лопахин. Третьи, в силу своей молодости и энергии, могли бы спасти его, но они мечтают о каком-то небывалом будущем саде и отрекаются от уже существующего — Аня и Петя Трофимов.

Вишневый сад — это память предков, это красота, это чувство родины, это культура. Действи­тельно, «вся Россия — наш сад!» И это то, что оказалось обречено на уничтожение в начале XX века.
 



Источник: http://www.ozon.ru/context/detail/id/5387839/?partner=mvg2327303