Рыбаков А. Н.
Роман «Тридцать пятый и другие годы» похож и не похож на «Дети Арбата». Похож — потому что автор сохранил жестокую и сухую интонацию. Не похож — потому что изменился предмет художественного отображения. В первом случае внимание направлено на героев и их общий дом — Арбат. Во втором — на время, которое не хочет знать ни детей, ни Арбата. Это роман о сталинской кадровой рево­люции.

Саша Панкратов не герой, но свидетель, далекий и не слишком осведомленный свидетель кадровой революции: он не действует, а рефлекторно откликается на грозные события в стране. Саша ерепенится, спорит, его не устраивает решение Всеволода Сергеевича: он не хочет быть вне политики, вне истории. «Саша не знал, что уже два дня идет новый гранди­озный процесс над Пятаковым, Радеком, Сокольниковым, Мураловым и другими видными партийными деятелями боль­шевистской партии».

Он пытается вернуться в историю, пишет достаточно не­ожиданное для читателя письмо Сталину. Это крик из бездны, в котором слилось и старое, и новое, чистота Саши и его готовность пожертвовать чистотой, признать случившееся. Слилось невольное и бессмысленное предательство, капиту­лянтство и убежденность в том, что никакого предательства нет. Слились падение и взлет, выражалась жажда жизни, страсть молодости и таланта к поступку в условиях, поступок исключающих. Мечтая о писательстве, Саша отправляет пись­мо Сталину. Но он не хочет быть таким писателем, как Марасевич, он хочет быть иным: «Писатели! Совесть народа! На Руси писатели всегда считались совестью народа — Пуш­кин, Толстой, Достоевский, Чехов...» — думая так, Саша читает писательские отклики на первый процесс, читает призывы Катаева и Артема Веселого, Алексея Толстого и Агнии Барто — уничтожить врагов народа.

«Значит, писатели верят! Значит, знают, что это правда, что подсудимые действительно убийцы и шпионы...»

Кадровая революция. Она сметет не только старых парт­ийцев, перетрясет армию или НКВД (тщательно прописан­ные в романе, реализованные в действительности планы Сталина), она сметет все, и «творческая интеллигенция» не будет исключением. Письмо Саши, кроме всего проче­го — знак его несознательной готовности к кадровой революции.

В той же 17-ой главе, где письмо «поплыло вниз по Ангаре в Москву, в Кремль, к товарищу Сталину», говорится, что Саше «ходить к Лидии Григорьевне надоело — вечные спо­ры». Общается он теперь с Федей, сельским продавцом, соби­рающимся делать карьеру. Для Феди «...единственным был интерес собственный, он искренне считал это само собой разумеющимся. Откуда такое? Неразвитость, малограмотность и признаки чего-то нового, новый тип активиста, черты кото­рого Саша видел в Лозгачеве и Шароке, они казались ему тогда единственными, а они, оказывается, приобрели массовый характер, создается новый общественный тип».

Вот она, кадровая революция. Шарок будет бить Лидию Григорьевну, спорить с которой Саше надоело. А его двойни­ка Федю Саша принимает таким, каков он есть. Растет «новый тип» на ангарском берегу. И «вопросник» крупного энкавэдэшника Гая — резиновая милицейская палка — появляется на свет божий до сталинского разрешения пыток. И убийства без суда требуют — вполне единодушно — стахановцы, кол­хозники, писатели. И что из того, что палачи завтра станут жертвами, — их вырастил Сталин, а они вырастили Сталина и «новый общественный тип», который готов принять Саша Панкратов. Кадровая революция рождается не только в семи­нарских мозгах кремлевского горца — она нужна и Феде, и Шароку. Этим все на пользу — даже Ежова Шарок обматерил себе на удачу: будущий железный нарком «одарил его пачкой сталинских папирос «Герцеговина Флор». И думается, дар этот охранит Шарока от первой чистки НКВД: сообщая об уничтожении «авторов» первого процесса, то есть о переходе к «ежовщине», Рыбаков не говорит ничего о «мальчике с Арбата».

Несмотря на многие недостатки романа (художествен­ные, исторические) А. Рыбаков смог рассказать о времени кадровой революции, убедительно связав замысел Сталина и рождение «нового общественного типа», он глубоко раскрыл драму невольного капитулянтства и сумел вопреки жестокой логике воссозданной им эпохи сохранить надежду. Надежду на то, что Саша, потерпевший страшное поражение, стоящий на пороге чудовищных испытаний, выдержит и сможет расска­зать о том, чему был явным и неявным свидетелем.