Войнович В. Н. Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина
«Если все читать, жить некогда», — твердят наши сограж­дане, утомленные обилием интересных публикаций. И все же появление в журналах прозы Владимира Войновича не про­шло незамеченным. Многие ждали этого события, особенно предвкушая выход в свет романа о солдате Чонкине. Вопреки всем запретам, похождения русского Швейка, по воле случая вступившего в борьбу с неким «Учреждением», давно получи­ли известность в литературных кругах.

Сатира Войновича заслуживает подхода серьезного и не­предвзятого. Перед нами проза мастера, умеющего оригинально использовать и  артистически сочетать элементы разных литературных традиций.

Войнович пишет о людях, условиями тоталитарного ре­жима превращенных в озлобленную, запуганную и жадную толпу. И следует заметить: у него эти люди подчас дей­ствуют в  ситуациях,  повторяющих  самые  героические  и трогательные коллизии мировой классики, русской клас­сики и фольклора. Вот два примера, хотя их гораздо боль­ше. Недотепа Чонкин, посланный в село Красное стеречь останки разбитого  самолета и  в  суматохе начала войны забытый на этом никому не нужном посту, на свой лад переживает все приключения сказочного простака Ивануш­ки. Смирный И доверчивый, Чонкин берет верх над врага­ми, казалось, неуязвимыми — капитаном Милягой и его подручными. Бездомный, он обретает кров и добрую подругу Нюру. Презираемый, получает в финале невиданную награду — орден из генеральских рук. Но тут и сказке конец:   орден  у  него тотчас  отбирают,  а самого тащат в кутузку. Этот эпизод не что иное как пародия на одну из сцен романа Гюго «Девяносто третий год» с его грозной патетикой и торжественными размышлениями о путях ис­тории и трагизма человеческого удела. Ироническая проза Войновича ориентирована и на эти проблемы. За плечами низкорослого  красноухого  Вани   Чонкина  много литера­турных предков.

Секрет замысла в том, что Чонкин, вопреки своей не­взрачности и лукавым авторским замечаниями, герой от­нюдь не народный. В густо населенном мире романа, где жестоко извращены понятия достоинства, чести, долга, любви к Отечеству, еще живо одно истинное человеческое чувство — жалость. Она живет в груди Чонкина, худшего из солдат своего подразделения, сожителя почтальонши Нюры, главаря мифической банды, взявшей в плен людей Миляга и разгромленной полком под командованием сви­репого генерала Дрынова.

Объявленный государственным преступником, Чонкин далек от вольномыслия. Он и вождя чтит, и армейский устав уважа­ет, да гак, что готов лечь костьми, охраняя вверенный ему металлолом. Только беспощадности, популярной добродетели тех лет, Чонкину бог не дал. Он всех жалеет: Нюру и своих пленников, и кабана Борьку. Даже Гладышева, который пы­тался его застрелить, Чонкин пожалел, за что и поплатился. Наивному герою Войновича невдомек, что доброе сердце — тоже крамола. Он со своим даром сострадания воистину враг государства «и лично товарища» Миляги, Дрынова, Сталина. 

Кстати, Сталин лично в романе не присутствует. Это своего рода волшебное слово, из тех, что в мире страха и обмана значит больше, чем реальность. Если в начале времени «Слово было Бог», то здесь, изолгавшееся и обездушенное, оно предстает как мелкий шкодливый бес, чья прихоть самов­ластно распоряжается судьбами персонажей.

Роман построен так, что слово становится причиной всех решающих поворотов действий. Чонкин по наущению стерве­ца Самушкина задает политруку роковой вопрос, верно ли, что у Сталина две жены. Плечевой распускает гнусную сплет­ню о Нюре. Гладышев строчит донос на соседа. Сотрудники органов, предвкушая расправу над старым сапожником Мои­сеем Соломоновичем, с ужасом обнаруживают, что фамилия их жертвы — Сталин. Миляга в минуту растерянности невпо­пад выкрикивает: «Да здравствует товарищ Гитлер!» Жизнь и смерть героев романа зависит от слова, прозвучавшего или написанного, недослышанного или перевранного. От слова, которое на глазах утрачивает свой первоначальный действи­тельный смысл.

Наблюдательность писателя остра, но и горестна, ирония не дает повода забыть, что его персонажи — это оболванен­ные, обездоленные бедолаги, живущие словно в бредовом сновидении, мучаются по-настоящему. Наяву Войнович неис­тощим в изображении комических ситуаций, но слишком сострадателен, чтобы смешить. И сегодня мы читаем Войно-вича иначе, не только смеемся над героями, но и плачем над ними.